Архив

Безликому демоскопцу даю ответ лицом к лицу
  Что более, чем нам известно мудрецам,
Ученейшим мужам — демоскопцам?
Премудрость их видна во всей красе,
Они так много знают о… лисе.

 

Обложка книги «Трансформация семьи и развитие общества»

Один из авторов электронного журнала «Демоскоп Weekly» (№ 373–374, 17—30 апреля 2009 [1]) в рубрике «Что мы знаем о лисе?» откликнулся на мою недавно вышедшую книгу «Трансформация семьи и развитие общества» (М., КДУ, 2008).

Некоторые мои выводы и предложения ему явно «понравились», поскольку дали повод позубоскалить. Признаю, что в чем-то критика обоснована, но это скорее касается формы, в которой я излагаю свои предложения, чем самой их сути.

В отличие от своего безымянного оппонента (эта рубрика в Демоскопе традиционно анонимна), если я критикую какого-то автора, то всегда стараюсь опровергнуть его утверждения по существу, а не приклеивать ему ярлык.

Чтобы меня не упрекнули в выдергивании цитат из контекста, привожу эту статью полностью. В то же время читатели могут видеть отточия внутри цитат из моей книги, которые приводит сей автор. И пусть они сами судят о том, удалось ли ему опровергнуть мои тезисы, или он попросту ерничает.

 

Почему порнография лучше романтизма?

Александр Борисович Синельников, доцент, знает, что:

«требование, чтобы муж и жена даже через много лет после свадьбы испытывали друг к другу нежные романтические чувства, невыполнимо… Последствия очевидны — конфликты в семьях, неверность и разводы. Появление столь невыполнимых моральных норм не было объективной общественной необходимостью. Такие нормы сложились под влиянием чисто субъективного фактора — романтической художественной литературы…

Поэты, писатели и драматурги, сами не ведая, что творят, возвели их в ранг нормы, якобы достижимой для всех. Вреда это принесло не меньше, чем откровенная порнография…

В пропаганде этой морали всегда были заинтересованы влиятельные лица и организации, извлекающие из этого колоссальные прибыли… Создание у масс людей превратного мнения о том, что удачный брак может быть основан только на романтической любви, всегда было в интересах книжных издательств, печатавших любовные романы, киностудий, где снимались фильмы о большой любви, и т. д.

Неписанный „закон“, требующий, чтобы каждый муж доставлял своей жене максимум сексуального удовлетворения, принят современным обществом как бы по заказу врачей-сексологов и всей секс-индустрии».

(А. Б. Синельников. «Трансформация семьи и развитие общества: учебное пособие».
М., КДУ. 2008. С. 154–156.)

Демоскоп знает больше. 

Нам кажется, что Александр Борисович Синельников совершенно правильно высказался в пользу порнографии, как меньшего из двух зол. Ибо порнография «больше вредит тем, кто поддается её воздействию, но воздействует на относительно меньшее число людей. Ведь порнографические фильмы воспринимаются всерьез значительно меньшим числом людей, чем произведения классической литературы в прошлом и бесчисленные дамские романы в наше время. Поэтому вред от откровенной порнографии можно сравнить с вредом от наркомании, а вредное воздействие более приличной „любовной“ литературы — с вредом от алкоголизма» (с. 155), что особенно важно, для страны, где алкоголиков пока гораздо больше, чем наркоманов.

Отвечаю уважаемому оппоненту (или оппонентам, если эта статья — плод коллективного творчества).

Из моего утверждения о том, что культ романтической любви приносит не меньше вреда, чем откровенная порнография, не следует, что я считаю порнографию меньшим злом. «Не меньше» не значит «больше». Правильнее всего сказать: оба хуже. О вреде от порнографии написано столько, что вроде бы к этому ничего не прибавить. Я все-таки попробую прибавить, но об этом позже.

Однако в чем же виновата классическая романтическая литература?

Да много в чем. В этой литературе девушки, страдающие от неразделенной любви, часто решают: если невозможно выйти замуж за любимого, так ни за кого не пойду! И в итоге остаются старыми девами. Более того, несчастная любовь нередко доводит как героев, так и героинь романов до самоубийства.

Хотя с точки зрения авторов, они поступают правильно. Писатели с симпатией и сочувствием изображают мужей, неверных своим опыстлевшим супругам, и жен, изменяющих нелюбимым мужьям. Вспомним хотя бы Анну Каренину.

Такое поведение положительных героев и героинь романов, написанных «властителями умов», всегда производило сильное впечатление на читателей. Многие из них стали подражать этим литературным персонажам.

Итак, к сравнению вреда от романтизма и от порнографии мы ещё вернемся. А пока посмотрим, что ещё в моей книге так задело всеведущий Демоскоп.

Вообще нам очень по сердцу римская твердость, с которой г-н Синельников защищает требования доромантической морали, ибо они «были выполнимы для огромного большинства нормальных людей», то есть, по сути, он выступает как настоящий демократ, заботящийся о большинстве.

Но он ещё и народный демократ, черпающий глубокую мудрость в таком творении простого русского боярства как «Домострой», в котором, если верить г-ну Синельникову,

«считается естественным, что муж любит жену просто за то, что она — его жена, а жена любит мужа лишь потому, что родители когда-то „сговорили“ её выйти за него замуж.

При этом само собой разумеется, что супружеская любовь проявляется прежде всего во взаимной заботе супругов друг о друге, а не в нежных чувствах, которые непонятно почему приходят, и неизвестно по какой причине исчезают. Заботится о мужьях и женах способны все порядочные люди, но никто не властен над собственными нежными чувствами и тем более над чувствами другого супруга» (с. 154).

Не будучи столь тонким знатоком супружеской любви в разных её проявлениях, как г-н Синельников, государственно мыслящий Демоскоп не может, тем не менее, не согласиться с тем, что нежные чувства не следует считать объективной общественной необходимостью.

Думал ли об этом какой-нибудь Гете, когда он, сам не ведая, что творит, сочинял своего Вертера? Или он думал только о колоссальных прибылях, которые можно извлечь из этой истории? Неглупый, казалось бы, человек, мог бы стать неплохим юристом или, скажем, преуспеть в минералогии. Так нет, ему подавай бурю и натиск, всякие там романтические страдания. Для чего все это, для какой общественной необходимости?

Как говорил Шопенгауэр, тоже немец, «для чего мольбы и неистовства, страхи и бедствия? Речь ведь идет лишь о том, чтобы каждый петушок нашел свою курочку: чего же ради такая мелочь должна играть столь важную роль и беспрерывно нарушать и путать столь хорошо налаженную жизнь человека?»[1].

В самом деле, для чего?

Что же, если моему критику не понятно, для чего, то мне придется разъяснить свою позицию.

Разумеется, ни Гете, ни Шекспир, ни другие всемирно известные классики, прославлявшие романтическую любовь, не думали о колоссальных прибылях от издания своих книг и пьес. Об этом стали думать их издатели, когда выяснилось, как велик спрос на такую литературу.

Об этом же думают и авторы современных дамских романов. Их имена не столь известны, но имя им — легион. Суммарные тиражи их произведений превосходят всякое воображение. Куда там классикам до них! Любой, кто ездит в метро, видит, что там больше читают — классику или дамские романы.

К сожалению, самые великие писатели и философы, критикуя общество, в котором они живут, в том числе и его семейные устои, не всегда ведают, что творят.

Вольтер, Руссо и прочие французские «энциклопедисты» и «просветители» XVIII века, обличая несправедливое, с их точки зрения, общественное устройство, вовсе не призывали к якобинскому террору, но все же стали духовными отцами Французской революции. Они, наверное, пришли бы в ужас, если бы дожили до нее. Даже если бы сами не попали на гильотину.

Лев Толстой и другие великие русские писатели конца XIX и начала XX столетия, исходя из самых лучших и гуманных побуждений, беспощадно и во многом справедливо осуждали пороки тогдашнего российского общества. Тем самым — тоже не ведая, что творят — они как «властители умов» во многом подготовили почву для революций 1905 и 1917 годов.

Не надо передергивать мои мысли и пытаться создать у читателей впечатление, что я приписываю великим писателям прошлого какие-то дурные намерения и, тем более, корыстные побуждения. Я очень люблю их книги, в отличие от дамских романов. Но даже гении иногда ошибаются. Путь в ад вымощен благими намерениями. Хотя, конечно, это не значит, что надо перестать издавать классическую литературу о романтической любви и дамские романы…

 

Вернемся к тому, что пишет мой безымянный критик.

Разве у нас нет других задач? Они у нас, конечно, есть, и спасибо Александру Борисовичу Синельникову, что он открыл на них глаза прежде близорукому Демоскопу. Теперь у нас будет чем заняться вместо того, чтобы тупо наблюдать за ужасающей деградацией нравов наших современников.

Мы будем занимать активную позицию, обличать все отступления от добрых старых времен, будем больше морализировать, чтобы по-настоящему оправдать веру г-на Синельникова в воспитательное могущество СМИ. Морализировать — это теперь для нас главное.

«С помощью СМИ следует сформировать позитивное общественное мнение о женщинах, избравших для себя „карьеру“ матери нескольких детей и домохозяйки» (с. 159).

Замётано, Демоскоп этим займется.

В свое время советская пропаганда немало потрудилась над тем, чтобы изобразить «неработающих» женщин, которые посвятили свою жизнь воспитанию детей и ведению домашнего хозяйства, как «паразитические элементы» (поскольку они не работали на государство), а также как тупых, отсталых и ограниченных мещанок, которых ничего не интересует кроме узкого семейного мирка.

На самом деле большинство работающих женщин, да и мужчин, работают только для того, чтобы прокормить себя и семью, а их интересы такие же, как у домохозяек — и далеко не всегда эти интересы мещанские.

Почти все советские женщины трудоспособного возраста, кроме инвалидов, учащихся и матерей, имеющих маленьких детей, были вовлечены в общественное производство. Конечно, тут сыграли большую роль и другие факторы. Политика заработной платы была такой, что одни лишь мужья, как правило, не могли обеспечить своим семьям даже нищенский прожиточный минимум. Кроме того, многие женщины не верили в прочность своих браков и опасались остаться без гроша в кармане в случае развода.

Но и сама по себе пропаганда имела большой успех. Она привела к тому, что даже слова «домохозяйка» и «неработающая» воспринимались многими советскими людьми как нечто негативное.

А если так, то не возможна ли и «обратная» пропаганда, то есть — реабилитация образа домохозяйки в общественном мнении?

 

Мой анонимный критик, видимо, не считает, что взрослые дети должны забоиться о старых и больных родителях. С его точки зрения, сам вопрос об этом я ставлю лишь в интересах экономии государственных финансов.

«С помощью СМИ надо формировать общественное мнение, осуждающее детей, которые бросают своих пожилых родителей на произвол судьбы или сдают их в дома престарелых» (с. 158).

Будем формировать, скажем им (детям), что это нехорошо. Ведь «вполне возможно с помощью СМИ, учебных заведений и религиозных организаций сформировать общественное мнение, которое будет осуждать человека, не заботящегося о своих пожилых родителях, так же, как оно осуждает родителей, которые бросают на произвол судьбы своих детей» (с. 166).

А то ведь «забота о престарелых ложится на государство, что требует значительных расходов, привлечения целой армии социальных работников и т. д." (с. 165).

В самом деле, какое отношение все эти немощные и престарелые имеют к государству, чтобы оно ещё на них тратилось?


Уважаемый оппонент! С чего вы взяли, что я в своей книге выступаю за усиление связи между поколениями в семье лишь ради того, чтобы государство смогло сэкономить?

Вероятно, потому, что я — кандидат экономических наук. Но у нас ведь не существует ученых степеней кандидата или доктора демографических наук. Тот, кто защитил диссертацию по демографическим проблемам, получает ученую степень по экономическим наукам, к которым причисляется и демография.

В моей книге написано, что проблема отношений между поколениями (как и проблема развода) теснейшим образом связана с проблемой рождаемости (с. 63–69).

И в том тексте, из которого неизвестный мне демоскопец выдергивает эти цитаты, речь идет о том, что невозможно решить основную демографическую проблему нашей страны, т. е. повысить рождаемость и остановить естественную убыль населения — депопуляцию, без укрепления брака и усиления связи между поколениями в семье.

Подавляющее большинство людей не будут иметь больше одного или двух детей, если они не уверены в прочности своего брака и к тому же знают, что когда состарятся, то останутся такими же одинокими, как бездетные, а дети будут жить где-то далеко и не станут заботиться о старых и больных родителях.

Мои аргументы за восстановление связи между пожилыми родителями и взрослыми детьми носят в основном демографический и гуманистический характер. Экономический момент тут далеко не самый важный.

Да, я пишу о том, что при усилении связи между поколениями можно будет сократить расходы на социальную работу (с. 167). Если дети станут чаще покупать и приносить продукты и лекарства пожилым родителям, то потребность в социальных работниках уменьшится. Если дети живут далеко, сильно заняты, если им неудобно ездить к родителям, то они могут оплачивать услуги социальных работников. И этим хотя бы частично выполнят свой долг перед родителями.

Но я же не предлагаю отменить или уменьшить пенсионное обеспечение. Люди сами зарабатывают себе трудовые пенсии. Пока они работают, с их зарплаты идут отчисления в пенсионные фонды. Когда они выходят на пенсию, её размер в какой-то степени зависит от их прежних заработков.

Другое дело — помощь социальных работников. Она не связана с прежней трудовой активностью пожилых людей, но напрямую зависит от того, что их дети и внуки не хотят о них заботиться. Поэтому многим людям даже приходится уходить в дома престарелых.

Когда государство берет на себя заботу о тех, о ком обязаны заботиться их дети и внуки, это проблема не только экономическая, но и моральная, да и демографическая тоже.

Принимая на себя традиционную функцию семьи — заботу о стариках и нетрудоспособных, государство избавляет их взрослых детей от этой обязанности и создает у них впечатление, что так и должно быть.

В результате разрывается связь между поколениями, а это подрывает основы семьи как социального института вообще. Зачем иметь детей, если, когда ты состаришься, они не подадут тебе даже стакан воды? Вместо них это сделают социальные работники — как для бездетных, так и для тех, у кого есть дети и внуки.

Вернемся к тому, что Демоскоп знает о лисе…

Многое, многое нам ещё предстоит сделать, чтобы общество, наконец, стало «критически относиться к здоровым мужчинам и женщинам средних возрастов, никогда не состоявшим в браке и не имеющим детей» (с. 158).

Вероятно, мой оппонент, как и некоторые другие авторы Демоскопа, видит в этом критическом отношении нарушение прав человека и ущемление свободы личности. Для него свободная личность вправе никогда не вступать в брак и вообще не иметь детей. Общество, которое не одобряет таких людей, — недемократично.

В западных странах все больше становится мужчин и женщин, которые решили не иметь ни одного ребенка, причем общественное мнение этих стран, судя по данным Европейского социального исследования[2], их за это не осуждает. У нас в России, слава Богу, пока что осуждает, поэтому и бездетность, особенно добровольная, ещё не получила широкого распространения.

Но если поставить демократический идеал прав человека выше демографического принципа выживания общества, то в итоге все люди вымрут как мамонты и пользоваться «правами человека» будет попросту некому.

Далее мой критик касается того, как в моей книге затрагивается вопрос о средствах массовой информации (СМИ).

Но, конечно, критика — критикой, а разъяснительная работа тоже важна, тут СМИ могут сделать очень много. Например, способствовать повышению рождаемости.

«Разве сами семьи считают проблемой свою массовую однодетность?.. Но если из сообщений о несчастных случаях, которыми сейчас пестрит пресса, всегда будет видно семейное положение жертв, многие поймут, что один ребенок — это слишком мало» (с. 157).

Отличная мысль! Сегодня же поместим в новостях информацию о жертвах антитеррористической операции в Чечне, пусть это заставит малодетных родителей призадуматься.

В моей книге на месте многоточия внутри цитаты, которая почему-то так задела моего оппонента, написано:

«Однако при нынешнем уровне смертности 33% сыновей и 13% дочерей умирают раньше, чем их матери. Даже для матери двух сыновей риск потерять обоих не так уж мал — около 11%. Средний возраст умерших близок к 40 годам».

Мой критик даже не оспаривает эту страшную статистику, а просто замалчивает её, чтобы легче было высмеивать мое предложение. Я и сам люблю пошутить, но не по такому же поводу.

Однако статистические данные, даже самые ужасающие, на людей производят гораздо меньшее впечатление, чем конкретные примеры из жизни. Когда погибает один человек — это трагедия. Когда погибают сотни тысяч — это статистика. Поэтому я и предлагаю ознакомить читателей газет, слушателей радиопередач, зрителей телевизионных программ с некоторыми подробностями несчастных случаев, о которых мы ежедневно узнаем из средств массовой информации.

Когда по радио, по телевидению или в газете сообщают, что машина задавила насмерть пешехода, можно упомянуть, даже не называя его имени, что у него осталась жена, ребенок и старушка мать, у которой он был единственным сыном. В любом из российских регионов это происходит чуть ли не каждую неделю.

Если людям будут постоянно об этом напоминать, многие из них задумаются над тем, что один ребенок в семье — это слишком рискованно.

Разумееся, психологи, журналисты и телеведущие лучше меня знают, каким образом в данном случае можно воздействовать на общественное мнение, как добиться того, чтобы миллионы однодетных родителей поняли, что лучше все-таки иметь нескольких детей.

К тому же, единственный сын (или дочь) может не только уйти из жизни раньше отца или матери, но и остаться инвалидом и (или) не иметь своих детей, то есть у его родителей не будет внуков. Или, что ещё более вероятно, с ним или с ней ничего страшного не случится, да только уедет он (или она) за сотни, а то и за тысячи километров от своих родителей и ничем не поможет им, когда они состарятся.

Когда в семье несколько детей, они, как правило, не такие эгоисты. Да и больше шансов на то, что не все уедут далеко, что хоть кто-то останется поблизости от родителей и будет заботиться о них.

Что же ещё знает о лисе уважаемый демоскопец?

Нам предстоит также «сформировать нормы поведения, соответствующие современным условиям жизни и дающие хотя бы относительную гарантию от развода» (с. 156). Как сообщает г-н Синельников, «по данным социологического исследования,.. сложности во взаимоотношениях в семье мешают или даже очень мешают рождению желаемого числа детей у каждой четвертой супружеской пары» (с. 157).

Так что же, они эти сложности должны разрешать разводом? Разве нельзя вместо этого расширить этим супружеским парам доступ к СМИ — печатным и электронным?

Мы абсолютно согласны с автором рассматриваемого учебного пособия в том, что «должен существовать перечень уважительных причин для развода» (с. 163), и уже начали выяснять, можно ли приобрести по безналичному расчету хотя бы небольшие скрижали, чтобы высечь на них данное им классическое определение:

«Основанием для развода по требованию одного из супругов должны быть только нарушения другим супругом тех правил семейной жизни, которые выполнимы для всех нормальных людей.

Супруги, злонамеренно нарушающие эти правила, должны считаться виновниками развода и подвергаться санкциям, как при разделе имущества, так и при решении судом вопроса о том, с кем должны остаться дети, а также пользоваться дурной репутацией в общественном мнении» (с. 164).

Скрижали, само собой, будут установлены на видном месте в редакции Демоскопа, и мы уверены, что сможем внести посильный вклад в создание не одной дурной репутации.

В то же время, не станем скрывать, сам перечень уважительных причин развода, предлагаемый г-ном Синельниковым, кажется нам избыточно длинным. Ещё можно понять включение в этот список бесплодия — пусть некоторые считают, что сейчас есть множество способов борьбы с этой напастью, но в Домострое об этом ничего не сказано, так что будем последовательными и признаем бесплодие уважительной причиной для развода.

Что за брак без детей? Это не по-демографически. Но считать уважительной причиной супружескую неверность, как предлагает г-н Синельников?! Куда же мы придем с таким либерализмом? Конечно, «в Российской империи законной причиной для развода считалось доказанное прелюбодеяние одного из супругов» (с. 164), но ведь тогда не было такого количества высоконравственных СМИ. А сейчас они есть. Так разве не должны мы — с их помощью — объявить беспощадную войну пороку прелюбодеяния, а тем самым и разводу?

И зачем нужны эти супружеские измены? Возьмите два кирпича, приложите их друг к другу любым краем — они идеально сойдутся. Добавьте немножко цемента — и они спаяны навеки. Никто не думает при этом о каком-то «избирательном сродстве», как все тот же немецкий Гете. Так же могло бы быть и с браком, если бы не нереальные требования, которые придумали они с Шиллером, а теперь нынешняя мораль предъявляет к семейной жизни людей.

«Считается, что каждый брак непременно должен быть основан на взаимной страстной любви, что все мужчины должны быть „половыми гигантами“ и непременно доводить своих жен до оргазма, причем каждую ночь» (с. 153).

Ну и Шиллер, ну и сукин сын!

Откуда бы, например, современная женщина знала, что она не кирпич, если бы не эта романтическая зараза? Все от них, от Ричардсона и Руссо! В старину ещё как-то с этим справлялись («Рвалась и плакала сначала, с супругом чуть не развелась (Боже! — Демоскоп), потом хозяйством занялась, привыкла и довольна стала»). Когда бы муж сразу после свадьбы увез вас в свою деревню, где не с кем слова сказать, то и у вас бы, может быть, обошлось.

Тем более, и Домострой рекомендует:

«з добрыми женами пригоже сходитися ни ествы ни пития для добрыя ради беседы и науку для да внимать то в прок себе, а не пересмехатися и ни о ком не переговаривати и спросят о чем про кого иногды и учнут пытати ино отвещати не ведаю аз ничего того и не слыхал и не знаю, и сама о ненадобном не спрашиваю, ни о княгинях ни о боярынях ни о суседах не пересужаю».

Увы, сейчас все не так. Кругом дамские романы, врачи-сексологи, мы не говорим уже о подругах!

«Если замужняя женщина, не имевшая опыта интимных отношений ни с кем, кроме мужа, стала считать себя сексуально неудовлетворенной, то, значит, она обсуждала этот вопрос с другой женщиной, которая сказала ей, что имеет гораздо более „способного“ мужа или любовника… Снятие табу на подобные обсуждения катастрофически отразилось на судьбе многих браков» (с. 156).

Какое поразительное знание жизни, тем более для доцента МГУ! И какая недоиспользованность его идей нашими СМИ!

Дорогой мой критик! Хромает ваше сравнение с кирпичиками. В моей книге нет ни слова о том, что любой мужчина подходит в качестве супруга для любой женщины. Более того, там прямо указано, что подбор этих кирпичиков родителями, которые в домостроевские времена подыскивали невест своим сыновьям и женихов своим дочерям (хотя и родители никогда не считали, что любой жених подходит для любой невесты) — явление далеко не положительное.

Когда молодые стали сами выбирать друг друга, в начале с разрешения (благословления) родителей, а потом и без этого, произошли очень позитивные изменения в брачно-семейных отношениях именно потому, что повысилась степень свободы личности.

Ситуация изменилась к худшему лишь тогда, когда свобода выбора супруга превратилась в свободу выбора между браком и пожизненным безбрачием (с. 30–33).

У свободы личности есть свои разумные пределы. Когда свобода сведена к нулю — это тоталитаризм. Когда она ничем не ограничена и идет во вред другим людям — это уже не демократия, а попросту анархия, разрушительная для общества. За примерами далеко ходить не надо.

Если мужчины и женщины, которые в молодости решили никогда не вступать в брак и не иметь детей и в пожилом возрасте остались одинокими, будут пользоваться таким же уважением в обществе, как супруги, имеющие нескольких детей, то исчезнет один из главных стимулов к вступлению в брак и продолжению рода. Такое общество просто самоликвидируется.

Разумеется, это не относится к церковным обетам безбрачия: на протяжении многих веков их принимали, да и сейчас принимают очень немногие люди. На демографическую ситуацию это практически не влияет.

Есть ещё одна причина, почему сравнение с кирпичиками тут не к месту. Если бы главной причиной распада семей была изначальная несовместимость супругов, то основная масса разводов имела бы место в первые два-три года после свадьбы.

Однако, пока в нашей стране велась статистика разводов по продолжительности брака (к сожалению, в конце 1990-х годов эта форма статистической отчетности была упразднена), средняя продолжительность расторгнутых браков составляла от 9 до 10 лет. Есть основания полагать, что с тех пор ситуация не очень изменилась.

Разумеется, это не означает, что наибольшие опасности подстерегают семью именно в конце первого десятилетия её существования. 9–10 лет — это лишь средняя величина. Риск развода достаточно велик в течение всей совместной жизни, при любой продолжительности брака. Часто распадаются и молодые пары, и пары среднего возраста. Даже пожилые люди нередко разводятся именно потому, что муж решил, что жена состарилась, и нашел себе другую супругу — намного моложе.

Неужели супругам необходимо целое десятилетие для того, чтобы понять, что они «не сошлись характерами»? Скорее, сами их характеры, а также обстоятельства жизни, со временем меняются. Причем не всегда у мужа и жены изменения происходят в одном и том же направлении. Этого не скажешь о кирпичах, форма которых задана раз и навсегда. Если же от кирпича отломится край, то он становится несовместим не только с соседними кирпичами, но и с любыми другими.

Нередко бывает, что супруги, которые с самого начала хорошо совмещались друг с другом и даже проверили эту совместимость в течение нескольких месяцев, а то и лет сожительства (то есть т.н. «гражданского брака»), прежде чем узаконить свои отношения, потом, когда у них уже дети в школу ходят, вдруг становятся «несовместимыми». Это — не как у кирпичей, но я полностью согласен с оппонентом в том, что люди — не кирпичи.

«Несовместимость» может возникнуть по самым разным причинам. Например, мать одного из супругов овдовела, не смогла жить одна, присоединилась к семье сына или дочери и стала вмешиваться в их отношения. Или муж сделал карьеру, вышел в начальники, стал пользоваться успехом у дам и закрутил роман с секретаршей, которая намного моложе его самого и его жены. Или у жены повысилось сексуальное влечение, а у мужа оно осталось на прежнем уровне или понизилось.

Эти, да и другие проблемные ситуации, с точки зрения многих людей, в том числе и моего критика, не имеют иного решения, кроме развода. Он-то ведь знает жизнь, особенно деликатные аспекты семейной жизни, лучше, чем я, тупой доцент МГУ, написавший несколько книг и множество статей по проблемам браков и разводов.

Поскольку неизвестно, как зовут моего оппонента и является ли он специалистом по данным вопросам, приходится обратиться к мнению другого специалиста.

Известный польский врач-сексолог Михалина Вислоцкая пришла к выводу о том, что:

«Весьма распространенным, особенно среди женщин, воспитанных на сексологических публикациях последнего двадцатилетия, является убеждение, что они должны переживать интимные отношения в точности так же, как мужчина, ­-то есть каждый половой акт должен кончаться оргазмом.

Это в корне неправильно, потому что невозможно физиологически. Конечно, есть немало женщин, которые без труда достигают оргазма при каждом сближении, но большинство испытывают оргазм один раз на несколько, порой до полутора десятков, половых актов.

Наши бабушки исходили из того, что интимные контакты — это прежде всего удовольствие для мужчины, а женщина должна относиться к ним терпимо ради блага семьи. Поэтому они старались обогатить свою эротическую жизнь сентиментальностью, лаской, заботливым отношением к своему мужу, рассматривая его как господина и властелина и одновременно — как ещё одного ребенка. Они не чувствовали разочарования и обиды, когда сближение не приносило им физического удовлетворения.

Сегодня же, в эпоху равноправия и всеобщего полового просвещения, стали пробуждаться алчные желания и, что ещё хуже, появляться претензии к мужчинам и попытки утвердить свои права в этой области» [3].


Результаты не замедлили сказаться. Михалина Вислоцкая с горечью признает, что:

«…половое просвещение неожиданно принесло недозрелые, да к тому же и отравленные плоды. Началась жестокая и беспощадная „охота за оргазмом“. Эта охота разрушала семьи, отодвигала на второй план интересы детей, превращала мужчину из друга и защитника в рыцаря печального образа, неустойчивого психически, почти импотента, который виноват во всем, так как не может удовлетворить женщину. А главное ­- эта охота убивала любовь!»[4]

Во многих семьях жена обвиняет мужа в импотенции лишь потому, что испытывает с ним оргазм не каждый раз, а через раз. Если она находит себе более «способного» любовника, то выгоняет из дома мужа, за которым нет никакой вины, лишает ребенка любящего и заботливого отца, приводит к нему нового «папу», которому этот ребенок ни к чему, а нужен только бурный секс с его мамой.

Но либеральный демоскопец скажет: «Ей виднее, что для нее важнее». А что виднее и важнее для её бывшего мужа и для ребенка?

Для таких поборников прав человека права того супруга, который требует развода, гораздо важнее, чем права детей и другого супруга, желающего сохранить семью.

Конечно, не следует принуждать жену жить с нелюбимым мужем. Но нельзя и заставлять её ребенка жить с чужим дядей, а родному отцу разрешать свидания с сыном или дочкой только по выходным, да и то, если мать не возражает. Если эта мама выгнала папу только потому, что он не вполне удовлетворял её сексуально, значит, для нее, как правильно подметила доктор Вислоцкая, секс на первом месте, а ребенок — только на втором (а для некоторых мамаш — на десятом). Не лучше ли передать ребенка на воспитание отцу, для которого он — на первом месте? Разумеется, если сам отец этого потребует. Поэтому я и предлагаю учитывать виновность в разводе при решении вопроса о том, с кем останутся дети.

А что предлагает мой оппонент?

Одумайтесь, братие! Доколе мы будем идти по ложному пути всех этих Дон-Кихотов и Фаустов?! Что они нам могут дать, кроме порнографии и проституции? Вернемся к истокам, к нашему Домострою безо всяких разводов и оргазмов!

И тогда, доцент ты или даже так, без ученой степени совсем, а жена твоя — «препоясавше крепко чресла своя утвердит мышца своя на дело». Ибо «делает мужу своему все благожитие, … яко корабль куплю деющи издалече збирает в себе богатество и востает из нощи и даст брашно дому и дело рабыням». Ведь «жена, добра, и страдолюбива и молчалива, венец есть мужеви своему», и как только наши СМИ это поймут, и вернем мы все снятые по недомыслию нашему табу, так все и станет хорошо.


Во всем этом тексте мои утверждения высмеиваются, но не опровергаются. Оппоненту не нравятся мои предложения, но что он предлагает сам? Прямым текстом — ничего, но между строк сквозит идея, которую разделяют многие авторы «Демоскопа»: надо оставить все, как есть. Все действительное — разумно. Изменить демографическую ситуацию невозможно, поэтому давайте изменим отношение к ней. К тому же, не свое отношение (эти авторы всегда считали демографическую ситуацию «нормальной), а отношение к ней тех людей, которые по недомыслию видят что-то нехорошее в том, что население нашей страны вымирает год за годом, а любая семья с детьми в любой момент может развалиться по прихоти одного из супругов и без какой-либо вины другого. К тому же окружающие не будут осуждать за это инициатора развода, а скажут (или подумают): «Ему (или ей) виднее».

Я, видимо, очень тупой доцент, поскольку так и не понял, почему после первой же цитаты из моей книги стоит традиционная для рубрики «Что мы знаем о лисе?» фраза: «Демоскоп знает больше». Что он знает такое, о чем я не в курсе?

Нигде в этой статье нет никаких данных, опровергающих приведенные в книге (на с. 87–101) результаты исследований о том, какие причины развода люди считает уважительными, а какие — нет. Анкеты этих исследований содержали вопросы об уважительных причинах развода, которые я сам сформулировал.

Уже после выхода в свет книги «Трансформация семьи и развитие общества» был проведен ещё один такой опрос, результаты которого публикуются в данном номере «Демографических исследований».

Среди авторов «Демоскопа», насколько мне известно, никто таких исследований не проводил и проблему уважительных причин развода не изучал. Зачем им это, когда мой критик изначально убежден, что уважительной является любая причина, которую считает таковой инициатор развода?

В нашей полемике с демоскопцами речь идет не столько о фактах (хотя они тоже оспариваются), сколько об их оценке. Для меня, как и для всех сторонников научной концепции «кризиса семьи», высокий уровень разводимости и нейтральное (а то и позитивное) отношение общественного мнения к разводам, вызванным отсутствием любви, сексуальной неудовлетворенностью и другими субъективными причинами, не связанными с виной покинутого супруга, — это одно из проявлений демографической кататрофы.

Катастрофа угрожает самому существованию нашей страны, да и всей европейской цивилизации. Однако для наших научных оппонентов — это проявление свободы личности и прав человека.

Мы оцениваем демографическую ситуацию по разнице между числом рождений и смертей, по пропорции между числом браков и разводов, то есть, по демографическим критериям. А наши критики подменяют демографические критерии демократическими.

В частности, для них чем больше разводов — тем больше у людей свобода выбора, тем чаще мужья реализуют свое право человека: не жить с нелюбимыми женами, а жены — право не жить с нелюбимыми мужьями. Людям ведь так лучше.

А что хорошо для людей, тем более для очень многих людей-то, с точки зрения демоскопцев, хорошо и для общества.

Я удостоился великой чести от моего критика. Он зачислил меня в демократы, каким, без сомнения, и сам себя считает. Более того, с его легкой руки я попал даже в народные демократы. Правда, мне не ясно, может ли какой-то демократ не быть народным? Ведь само слово «демократия» означает «власть народа». Может быть, в этом вопросе Демоскоп действительно разбирается больше, чем тупой доцент? Ведь многие из авторов этого демографического журнала больше интересуются демократией и правами человека, чем собственно демографией.

Как демократы, мы оба хотим, чтобы людям было хорошо. Разница только в том, что мой оппонент желает всего хорошего тем супругам, которые хотят разрушить свою семью, а я — тем, которые желают её сохранить, а ещё больше — детям.

 

Понимаю, что многих читателей, в том числе и таких, которые не смотрят на проблемы семьи и демографии через «демоскопический» объектив, могло покоробить проведение в моей книге параллели между культом романтической любви и откровенной порнографией. Попробую объяснить, почему я провожу такое сравнение.

Разумеется, романтическая любовь, как правило, не является платонической. Тем более, в наше время. Напротив, в её основе почти всегда лежит сексуальное влечение, хотя, разумеется, не только оно одно. Но это влечение носит глубоко личностный характер, оно направлено на конкретного любимого человека. В то время как порнография обезличена: героине порнофильма все равно, кто её партнер, лишь бы умел доводить до оргазма.

Параллель между романтизмом и порнографией проводится в книге не в сексуальном, а в социальном аспекте, то есть в отношении неформальных социальных норм, регулирующих поведение людей.

Погоня за оргазмом часто стимулируется не только чтением «научно-популярной» или просто «популярной» литературы по «половому просвещению», но и просмотром порнофильмов. Нередко их смотрят супружеские пары, чтобы муж мог «вдохновиться» и довести жену до оргазма. Результаты часто бывают крайне негативными.

Между эротикой и порнографией трудно провести четкую границу, но одним из критериев различия служит то, что в порнофильмах, как правило, нет никакого сюжета. Впрочем, даже если он имеется, то чисто условный и не представляет интереса для зрителей. Когда есть настоящий сюжет, ещё можно спорить о том, эротика это или порнография и какой вред от того и от другого. Но нет никакого сомнения в том, что порнографическими являются те фильмы, где почти все полтора часа экранного времени «герой» и «героиня» «занимаются любовью» с краткими перерывами на «сюжет». Или вовсе без перерывов. И все это время «героиня» испытывает множественные бурные оргазмы.

Если ставить вопрос о влиянии таких фильмов на мораль, то критики всегда могут ответить, что мораль — понятие относительное. Противники порнографии говорят о том, что циничность и грубая натуралистичность этих сцен вызывает моральное отвращение у любого нормального человека. Но если циничности там и в самом деле хватает, то натуралистичностью и близко не пахнет.

Натуралистичность — это правда жизни. Однако не всё, что происходит в жизни (например, сцены вскрытия трупов в морге), можно демонстрировать на экране. А в порнофильмах показывают то, чего не бывает в реальности.

Однако у многих зрителей складывается впечатление, что любой мужчина может (и даже должен) заниматься сексом в течение полутора часов почти без перерывов, а его жена или подруга способна все это время испытывать один оргазм за другим. Скорее всего, эти фильмы монтируются из множества отдельных кадров, снятых в течении нескольких дней или даже недель, а оргазм имитируется. Но зрители часто принимают то, что видят на экране, за чистую монету.

Даже те порнофильмы, где демонстрируется всего лишь «простой» половой акт между одним мужчиной и одной женщиной, приносят не меньше вреда, чем кинопродукция, пропагандирующая более изощренный секс.

Просмотр фильмов о гомосексуалистах, лесбиянках, или любителях группового секса может увеличить интерес к данным формам сексуальных отношений, а у кого-то и вызвать желание «попробовать», но у большинства людей все-таки есть естественный иммунитет к извращениям. Преодолеть этот иммунитет — нелегкая задача даже для могущественного порнобизнеса.

Несмотря на массированную пропаганду «однополой любви», невзирая на все «парады гордости», даже в США гомосексуалисты и лесбиянки составляют лишь от 2 до 5% взрослого населения. Другое дело, что они любыми способами стараются привлечь к себе внимание.

Однако у людей нет иммунитета от «охоты за оргазмом». Эта охота воспринимается не как извращение, а как норма поведения, которую все могут и даже должны соблюдать. Ведь речь идет о самом обычном сексе, хотя его интенсивность превышает физиологические возможности нормальных мужчин и женщин.

Как литература по «половому просвещению», так и порноиндустрия внедряют в массовое сознание совершенно нереальные, и поэтому (да и по многим другим причинам) крайне вредные для семьи и общества социальные нормы сексуального поведения. Согласно этим нормам любая женщина может, и даже «должна», испытывать оргазм при каждом половом акте, а муж или партнер «обязан» всегда доводить её до оргазма.

Женщины, которые испытывают оргазм не при каждом интимном супружеском контакте, рассматривают данную ситуацию как «ненормальную», прямым текстом обвиняют своих мужей в «импотенции» и пытаются найти более «способных» любовников. Мужья тоже чувствуют себя неудовлетворенными, поскольку испытывают комплекс неполноценности из-за того, что не всегда могут довести жен до оргазма. Попреки со стороны жен нередко толкают их в объятия других женщин, у которых они ищут утешения и доказательства своей «мужской состоятельности». Все это ведет к разводам, венерическим и другим заболеваниям, передаваемым половым путем, включая СПИД, и к прочим печальным последствиям.

Разумеется, у авторов романтической литературы, особенно у классиков — поэтов и писателей, побуждения были самыми благородными, и апеллировали они не к низменным, а к возвышенным человеческим чувствам. В этом смысле романтизм диаметрально противоположен порнографии. Но крайности сходятся.

И та, и другая литература (а также экранизации соответствующих произведений) ориентирует огромные массы людей на то, что достижимо лишь для немногих. Воспетые писателями и поэтами-романтиками влюбленные пары и тем более супруги, которые всю жизнь страстно любили друг друга, в действительности почти так же редки, как и «половые гиганты».

Многие супруги испытывают чувство дискомфорта и комплекс неполноценности из-за того, что «любовь прошла», и даже начинают искать новую любовь за пределами семьи.

Однако переход бурной и страстной любви (если таковая была изначально) в более спокойную, но не менее сильную, супружескую привязанность — это и есть правило, а сохранение пылких чувств между супругами на всю оставшуюся жизнь — отклонение от нормы, хотя и в лучшую сторону.

Если кому-то не посчастливилось стать подобным исключением из правил, то вряд ли стоит считать это уважительной причиной для развода. Но, к сожалению, многие люди разводятся именно по таким причинам.

В обществе существует представления также и об уважительных и неуважительных причинах брака. В самом выражении «жениться по расчету» содержится осуждение этого поступка. Но если единственной уважительной причиной брака будет признана страстная взаимная любовь, то огромные массы мужчин и женщин, которые не встретили взаимности, так и останутся в старых холостяках и старых девах.

Самая романтическая любовь умного, красивого, отнюдь не бедного, молодого человека к девушке, которую он боготворит, ни в малейшей степени не гарантирует ответного чувства — он может просто оказаться не в её вкусе. А девушка в свою очередь безнадежно влюблена в другого человека, которому она совершенно не нравится.

Если бы браки заключались только по взаимной романтической любви, то все люди давным-давно бы вымерли, как мамонты. К счастью, ещё не совсем исчезли социальные нормы, которые требуют, чтобы все люди вступали в брак. Поэтому те, кто не может жениться или выйти замуж по любви, обычно все-таки находят себе супругов, просто чтобы быть такими, как все, чтобы иметь свою семью и детей.

Социологический опрос, который я проводил ещё в 1988 г. с помощью еженедельника «Семья» показал, что более 80% мужчин и женщин верят в то, что можно полюбить мужа или жену уже после свадьбы, даже если до этого подобных чувств к будущему супругу не было.

Однако данные и того опроса, и — в ещё большей степени данные исследования 2007—2009 гг., которые публикуются в этом же номере «Демографических исследований», показывают, что такая надежда существует до поры до времени, если же она исчезает, то семья может разрушиться.

Согласно данным последнего опроса почти половина мужчин (47%) считают уважительной причиной для развода (даже в семье с детьми), то что муж не любил свою жену до брака и не смог полюбить её потом. Две трети женщин (65%) убеждены, что жена правильно поступает, если разводится со своим мужем (и отцом своих детей), вся «вина» которого состоит лишь в том, что она вышла за него не по любви и впоследствии так и не полюбила его.

Романтическая литература (и снятые по её сюжетам фильмы) ориентирует молодых, да и не очень молодых мужчин и женщин на образы Ромео и Джульетты. А порнофильмы ориентируют всех мужчин, которые их смотрят, на превращение в «половых гигантов», которые редки, как мамонты, а всех женщин-зрительниц — на недостижимые для большинства из них множественные оргазмы.

При всей противоположности между порнографией и романтизмом, и то и другое возводит исключения в ранг нормы. Это заставляет массы мужчин и женщин страдать из-за своей мнимой «неполноценности» и подталкивает их к деструктивным попыткам любой ценой стать «нормальными», в том числе к супружеским изменам и разводам.

Если считать морализатором человека, желающего изменить моральные нормы общества, в котором он живет, то можно сколько угодно обвинять меня в морализаторстве.

Всегда считалось, что никто не может быть ближе для мужа, чем жена, и нет никого ближе для жены, чем её муж. Библейское изречение: «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть» (Бытие 2:24) указывает на то, что супруг — это более близкий человек, чем родители, и чем дети, ведь они станут взрослыми и тоже создадут свои семьи.

Однако Ветхий Завет, в том числе и книга Бытие, был написан в те времена, когда развод был большой редкостью и осуждался моралью. При существующих в наше время моральных нормах супруги перестают быть спутниками жизни, а превращаются во временных попутчиков, которые в любой момент могут разойтись, как в море корабли. И никто не осудит того из них, кто был инициатором разрыва, даже если другой супруг ни в чем не виноват.

Браки стали настолько хрупкими, что считать мужа или жену самым близким можно лишь до поры до времени: ведь эта близость ни с того, ни с сего вдруг может исчезнуть. А более близких людей нет — связи с родителями и детьми тоже ослабли.

Неуютно и тревожно жить в обществе, где господствует такая мораль.

Семья, основанная на столь неустойчивом браке, никогда не обеспечит ни расширенного, ни даже простого воспроизводства населения, ни нормального воспитания новых поколений: этому препятствуют высокая разводимость и массовая безотцовщина.

Демографическая ситуация в огромной степени зависит от неформальных социальных норм брачного, бракоразводного и сексуального поведения. Принятые в современном обществе моральные нормы и другие неписаные законы, регулирующие эти виды поведения, невыполнимы для большинства людей и деструктивны для самого общества.

Возможно, высказанные в моей книге предложения о том, какими способами можно изменить эти социальные нормы, выглядят несколько наивными, что и дало моему оппоненту повод посмеяться. Но этот недостаток относится только к средствам достижения цели. Саму же цель, которая состоит в изменении социальных норм, я и сейчас считаю поставленной правильно.

Другой вопрос — в том, как этого добиться. Тут мне критик из Демоскопа ничего не подскажет, поскольку, с его точки зрения, менять ничего не надо. Может быть, другие читатели чего-нибудь посоветуют.

Я не являюсь специалистом по воздействию на общественное мнение. Буду рад, если среди моих читателей найдутся люди, которые умеют не только высмеивать и вышучивать, как мой оппонент из Демоскопа, но и критиковать конструктивно, то есть, предлагать какие-то иные решения проблемы. Мне будет очень интересно ознакомиться с такими предложениями.

Заранее не согласен лишь с одним решением, которое в явной или неявной форме предлагают многие демоскопцы, — пустить все на самотек, авось, как-нибудь выплывем. Конечно, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но не надо призывать их полагаться на волю волн.

Доцент кафедры социологии семьи и демографии
социологического факультета МГУ

А. Б. Синельников

 


 

[1] http://demoscope.ru/weekly/2009/0373/lisa01.php

[2] Европейское Социальное Исследование (European Social Survey, ESS) — это академический проект, целью которого является попытка описать и объяснить взаимосвязь между изменениями, которые сейчас происходят в социальных институтах Европы и установками, верованиями и ценностями, а также поведением различных групп населения Европы. Инфраструктура проекта финансируется Европейским научным фондом, а конкретная реализация научными фондами и институтами в каждой из стран-участниц. Россия приняла участие в исследовании в 2006 году (3 волна [стадия] проекта) и в 2008 году (4 волна).

См.: http://www.cessi.ru — сайт Института сравнительных социальных исследований (который проводил это исследование в России). База данных Европейского социального исследования на английском языке размещена на сайте: http://www.europeansocialsurvey.org в открытом доступе для всех желающих. На основе этой базы данных можно строить таблицы по распределению ответов на любые вопросы из анкеты исследования.

[3] Вислоцкая, Михалина. Искусство любви (двадцать лет спустя): Пер. с польск. — М.: Советский спорт, 1990. — С. 39.

[4]Там же. С. 18.


Дата публикации: 2010-02-01 01:45:03